| |
ИНЦЕСТ (лат. in, «не» и castus,
«благопристойный»), кровосмешение, т. е. брак или половая связь
ближайших кровных родственников или - в расширительном смысле - всякий интимный
союз людей, слишком близких по принятой классификации, в повседневной практике
нарушающий нормы экзогамии, представлен в мифологии разнообразными сюжетами,
различающимися по характеру родственных отношений (И. родителей и детей, брата и
сестры, свойственников и т. п.) и по ситуации. Во времени мифическом
совершаются межродственные браки, которые не являются нарушением норм: это
прежде всего - браки первопредков, представляющих собой единственную пару на
земле (ср., напр., брат и сестра Фуси и Нюйва, брат и сестра
Олрун и Одудува, дети Адама и Евы), так что
происхождение богов и (или) людей зависит от их по необходимости
кровосмесительного союза - сакрального И. (известны также «повторения»
этой ситуации, когда от И. происходит новое поколение людей после «конца
света» или подобных катастроф, ср. Лот и его дочери). Эта ситуация
«непреступного» И. соответствует снятию брачных и иных запретов в
наиболее важных ритуалах, и с ней как с прецедентом связаны инцестные браки в
различных царских традициях (напр., у фараонов, у инков; такие браки могли
существовать на практике или быть просто этнографической легендой; легенды
такого рода весьма характерны и для случаев осуждаемого И.: один из частых
способов описания варварства чужого этноса - это приписывание ему
беспорядочных браков, не связанных табу И.). С другой стороны, в архаичных
мифологиях представлены и сюжеты, в которых И. запретен, а также варианты, где
один и тот же герой совершает сакральный И. как первопредок и запретный и
наказуемый И. как трикстер (ср. Ворон). В «социогенных» мифах,
объясняющих возникновение экзогамии, неудачному браку на родной сестре
противопоставляется кросскузенный брак или брак с «чужой» женщиной
(ср. историю женитьб Эмемкута в мифологии коряков и ительменов). В героических
мифах И. служит проявлением повышенного эротизма героя, указывает на его особую
силу, но одновременно является и нарушением табу - инцестуальные действия могут
быть мотивацией временного изгнания героя из социума, трудных задач,
поставленных ему отцом, и т. п. (см. Инициация и мифы).
Наиболее характерный тип инцестного сюжета в развитых
мифологиях связан с отношением к И. как к преступлению, стремлением избежать его
и всё-таки совершением И., чаще всего по неведению. Это подразумевает наличие
в сюжете сложной системы обоснований случившегося, часто включающих предсказание
И. и попытки предотвратить его. Если речь идёт об И. матери и сына, сюжет
предполагает их разлучение, влекущее за собой неузнавание при встрече,
следствием чего и становится И., как в классическом примере мифа об
Эдипе. Несколько разнообразнее варианты И. брата и сестры, который (как в
мифе о Сатане и Урызмаге или в русской балладе о Василии и Софье)
не обязательно предполагает неведение (но ср. в той же традиции русских баллад -
«Братья-разбойники и сестра»: братья нападают на путешественников,
убивают мужа и овладевают женой, которая оказывается их сестрой).
По
количеству теоретических интерпретаций И. превосходит, видимо, все другие
мифологические темы. Попытки найти объяснение этому сюжету в исторической или
этнографической действительности (напр., в групповом браке, само существование
которого теперь подвергается сомнению) явно не соответствуют материалу, т. к.
инцестный сюжет связан именно с нарушением запрета или отнесён к мифическому
времени. Миф выступает в качестве коллективного «фиктивного» опыта,
мысленного эксперимента, рисующего последствия нарушения табу и таким образом
демонстрирующего «от противного» необходимость его соблюдения.
Особенно существенную роль играл инцестный сюжет в психоаналитической теории 3.
Фрейда, рассматривавшей его как реализацию в мифе подсознательного инцестного
стремления, эдипова комплекса, который признавался универсальным
(универсальность его уже в 20-х гг. опровергал английский этнограф Б.
Малиновский). Ряд важных соображений об И. (главным образом на материале мифа об
Эдипе) высказывался В. Я. Проппом, К. Леви-Стросом, американским учёным Т.
Тёрнером. Однако важно отличать интерпретацию конкретного греческого мифа об
Эдипе и темы инцестного брака матери и сына в мифологии вообще. Отличительная
особенность эдипова сюжета (и близких к нему версий в других традициях, напр. в
мифах бразильского племени бороро) - неразрывная связь И. и отцеубийства
(«переоценки» кровного родства в мотиве И. и «недооценки»
родственных отношений в мотиве отцеубийства, по Леви-Стросу, существенной не
только для данного мифа, но и для более широкого его контекста - всей истории
рода Кадма). Между тем в ряде сюжетов эта связь не обнаруживается, и отец
устраняется из сюжета каким-либо иным способом (он может быть мёртв к началу
действия, как в сербской легенде о Симеоне-найдёныше, уйти в паломники или
монахи и т. п.) или даже вообще остаётся живым участником сюжетного развития
(миф об Алика и его сыне Йуругу у западносуданских догонов). Важнее
другое сочетание мотивов, которое в эдиповом сюжете отсутствует: сын,
совершающий И. с матерью, часто оказывается плодом И. брата и сестры (ср.
католические легенды о папе Григории) или отца и дочери (легенды о святом
Альбане и некоторые сюжеты в «1001 ночи») - разные виды И. тяготеют к
объединению в один сюжет. Связь И. с отцеубийством побуждает исследователей
рассматривать его как интерпретацию обычаев престолонаследия (убийство старого
царя новым, при котором мать оказывается лицом, передающим право на престол
через брак, - В. Я. Пропп) или отношений поколений (вытеснение старшего
поколения младшим - Т. Тёрнер). В какой-то мере И., конечно, связан с этими
темами; например, престолонаследие присутствует как одна из важных тем в таких
модификациях сюжета, как миф о Федре и Ипполите (ср. сюжет с
участием Шируйя в «Хосров и Ширин» Низами), где фигурирует И. со
свойственником (в некоторых случаях намерение И. или ложное обвинение в нём, ср.
историю Сванхильд и Рандовера в «Саге о Вёльсунгах»), причём там, где
свойственником является не мачеха, а жена брата, - это всегда жена старшего
брата (как в древнеегипетской «Повести о двух братьях»). Ср. также
связь И. с темой власти в таких поздних филиациях мифа, как «Царь
Эдип» Софокла.
Существенные моменты, которые следует учитывать в анализе
поздних форм инцестных сюжетов, - это их связь с мотивом предсказания об
опасности родителям со стороны ожидаемого ребёнка (легенда об Андрее
Критском, украинские и финские сказки) и часто с мотивом общественного бедствия:
сначала герой спасает народ от бедствия (Эдип и Сфинкс), но впоследствии
весь коллектив наказывается другими напастями за преступный брак героя.
Неведение своего происхождения, следствием которого становится И.,
антиномически связано с особым знанием или мудростью, которыми наделён герой, -
это относится не только к загадкам Сфинкс, но и, например, к сказкам о
предотвращённом И. (человек понимает язык птиц, подслушанный им разговор птиц
предотвращает И.). Вообще любое нарушение табу может указывать на подлинное
избранничество (как и другие отклонения от нормы, ср. гомосексуальную связь
шамана и его божества), а равно и на ложное самообожествление. Как всякое
нарушение табу, И. обладает определённой амбивалентностью: герой,
совершивший И., может эволюционировать к крайним степеням добра (к святости,
например история папы Григория) или же - зла (ср. введение И. в славянские
биографии «Юды» - Иуды). И. связан также с противопоставлением
цивилизованного человеческого общества дикому (отсюда и помещение сакрального И.
в «начало времён») и, по мнению Леви-Строса, с отрицанием
«автохтонности» происхождения человека (однополости воспроизводства,
вырастания из земли). Психоаналитические интерпретаторы со своей стороны
усматривают в И. мотив «возвращения в утробу» и видят в нём главный
смысл эдипова комплекса.
Лит.: Аверинцев С. С., К истолкованию
символики мифа об Эдипе, в сб.: Античность и современность. К 80-летию Ф. А.
Петровского, М., 1972; Топоров В. Н., О структуре «Царя Эдипа»
Софокла, в кн.: Славянское и балканское языкознание. Карпато-восточнославянские
параллели. Структура балканского текста, [в. 4], М., 1977; Пропп В. Я.,
Исторические корни волшебной сказки. Л., 1946; его же, Эдип в свете фольклора,
«Ученые записки Ленинградского государственного университета», №
72. Серия филологич. наук, в. 9, Л., 1944; его же, Фольклор и действительность,
М., 1976; Левинтон Г. А., К проблеме изучения повествовательного фольклора, в
сб.: Типологические исследования по фольклору. Сб. ст. памяти В. Я. Проппа, М.,
1975; Ярхо Б., «Эдипов комплекс» и «Царь Эдип» Софокла (О
некоторых психоаналитических интерпретациях древнегреческой трагедии).
«Вопросы литературы», 1978, № 10; Levi-Strauss С., The
structural study of myth, в его кн.: Structural anthropology, N. Y., 1963, в
рус. пер.: Леви-Стросс К., Структура мифов, «Вопросы философии»,
1970, № 7; Meletinskij E. М., Die Ehe im Zaubermärchen,
«Acta Ethnographica Academiae Scientiarum Hungarical», 1970, t, 19;
Malinowski В., The sexual life of savages in North-Western Melanesia, L.,
1929; Turner T. S., Oedipus. Time and structure in narrative forms, в кн.:
Forms of symbolic action, Seattle-L., 1969; Jakobson R., Linguistics in its
relation to other sciences, в сб.: Actes du Xeongres international
des linguistes, t. 1, Bucarest, 1969; Rank O., Das Inzestmotiv In Dichtung und
Sage, 2 Aufl., Lpz.-W., 1926; Mullah у Р., Oedipus-Myth and complex, N.
Y., [1955]; Lessa W. A., Oedipus-type tales in Oceania, «Journal of
American Folklore», 1956, v. 69, № 271; Stephens W. N.. The Oedipus
complex. Cross-cultural evidence, Glencoe, 1962; Roheim G.,
Psychoanalysis and anthropology, N. Y., 1950; Simonis J., Claude Levi-Strauss ou
la «passion de l'inceste». Introduction du structuralisme. P.,
[1968]; Levi-Makarius L., Le sacré et la violation des interdits. P.,
1974.
Г. А. Левинтон.
|
