|
|
|
 |
| |
ОБРЯДЫ И МИФЫ. Связь обряда (ритуала) с
мифом давно отмечена исследователями. Обряд составляет как бы инсценировку мифа,
а миф выступает как объяснение или обоснование совершаемого обряда, его
истолкование. Такая связь «миф - обряд» особенно отчётливо проявляется
в т. н. культовых мифах. Но о характере этой связи существуют различные
точки зрения. Что причина и что следствие? Что первично и что производно?
Складывался ли обряд (ритуал) на основе мифа, как его инсценировка в лицах, или
миф создавался как интерпретация совершаемого обряда? Представители
мифологической и эволюционистской школ признавали примат мифа (верования) над
ритуалом. Так смотрели на вопрос Я. Гримм, А. Н. Афанасьев, Э. Тайлор, Г.
Спенсер, Ю. Липперт и др. Но в 1880-х гг. появилась и скоро стала преобладающей
обратная точка зрения. Мысль о приоритете ритуала над мифом высказывалась
историком религии У. Робертсоном-Смитом, англ. этнографом Р. Мареттом,
французским этнографом А. Ван Геннепом. Амер. этнограф Р. Лоуи утверждал, что в
«примитивных мифах» «весь церемониал просто проецируется в
прошлое, как ритуал, преподанный сверхъестественным существом или тайно
подсмотренный основателем, когда он исполнялся сверхъестественными
существами». Русский фольклорист Н. Познанский, изучавший народные
заговоры, писал, что словесная часть заговора (содержащая в себе мифологические
отрывки) «развивается из колдовского действия». В марксистской
литературе ту же точку зрения защищали И. И. Скворцов-Степанов и особенно
обстоятельно Ю. П. Францев. Францев попытался наметить стадии развития мифа,
отправляясь от культового или магического обряда: «Первоначально словесная
часть обряда, по-видимому, была незначительна... (подражательные и
эмоциональные выкрики). Затем словесная сторона начинает разрастаться,
становясь как бы пояснением совершаемого ритуала... Постепенно словесная часть
начинает играть всё большую роль, она перерастает в песню или речитатив,
сопровождающий обряд. Обряд может развиться в тесной связи с развивающимся
словесным текстом в своеобразную религиозную драму... С другой стороны, и
словесное пояснение может превратиться в самостоятельное повествовательное
произведение - миф, который будет читаться в ходе исполнения обряда».
Подробное изложение ритуальной теории мифа с критикой её односторонности дали
американский этнограф Дж. Фонтенроз и советский фольклорист Е. М. Мелетинский.
Ритуальная теория сохраняла почти полное господство вплоть до 1950-х гг., когда
против неё выступил с позиций структуралистской теории мифа франц. учёный К.
Леви-Строс, отстаивавший самостоятельность мифа, как своеобразной, чисто
логической структуры, подчиняющейся лишь своим собственным законам. Но
ритуальная точка зрения на миф остаётся преобладающей, хотя многими признаётся,
что взаимоотношения мифа и обряда могут быть и очень сложными, и невозможно
отрицать во многих случаях обратного воздействия мифа на обряд.
Тесная связь
мифа и ритуала прослеживается на самом различном мифологическом материале.
Наиболее наглядны тотемические мифы австралийских аборигенов. В них
содержится как бы пояснение совершаемых тотемических обрядов и их
сакральное обоснование. В обрядах разыгрываются в лицах эпизоды священных
преданий о предках; каждому действию, каждому движению исполнителей обряда
соответствует тот или иной эпизод в повествовании о подвигах предков. Сходны с
австралийскими, но более сложны тотемические мифы и обряды папуасов маринд-аним.
Таков миф о морском орле Кидубе, женившемся на земной женщине и жившем с ней на
дереве; она хитростью убежала от него, и орёл в гневе разрушил деревню. Рассказ
этот выдуман для устрашения тех (женщин и подростков), кто не посвящен в тайный
тотемический культ Майо. Другой миф повествует о сыне змеи - прекрасном юноше,
которого усыновил «дема» огня; его околдовали через кокосовые орехи, а
позже из головы юноши выросла первая кокосовая пальма. Видимо, этот миф -
обоснование практики вредоносного колдовства. Обычаи посвящения в тайный культ
Сосома подкрепляются мифологическим повествованием о великане Сосоме, пожиравшем
инициантов. Из большого запаса мифологических рассказов народов Африки многие
тоже связаны с культовыми обрядами. Исследовавший богатую мифологию народа
догонов М. Гриоль особо подчеркивает эту постоянную связь.
Уже в эпоху
общинно-родового строя мифология, связанная с религиозными обрядами, обнаружила
тенденцию деления на два круга: эсотерический (священные мифологические
сказания, доступные одним лишь «посвящённым») и экзотерический (мифы,
сочиняемые нарочно для «непосвящённых», чтобы отпугивать их от
совершаемых тайных священных церемоний). В классовых,
«государственных» религиях это деление выступало ещё резче. Тайные
учения о богах составляли достояние жреческих каст и избранных адептов -
«мистов», специально посвящаемых в те или иные
«мистерии».
Огромная научная заслуга принадлежит Дж. Фрейзеру,
собравшему из фрагментов и реконструировавшему (в «Золотой ветви»)
целостную ткань древней - в основе своей аграрной - мифологии, надстроенной над
бесконечно разнообразной сетью культовой обрядности. Несмотря на большое
разнообразие поверий, запретов, церемоний, обычаев, возникает единая картина
древней аграрной религии. Она включает в себя магические акты воздействия на
землю, приносящую урожай, моления к божествам - покровителям земледелия и весьма
обильные и разнообразные - для нас в значительном большинстве погибшие -
мифологические повествования об этих божествах. Особенно наглядно в
исследованиях Фрейзера показано тесное сращивание мифа с обрядом на примере
культа Осириса в Египте; сохранилось и немало мифологических
повествований (в местной и греческой передаче), и обильные иконографические
материалы, и описания народных, а также и официальных обрядов в честь Осириса.
Анализируя этот материал, Фрейзер сопоставляет отдельные мифологические мотивы с
традиционными обрядами, а в конечном счёте - с материальной деятельностью людей,
создавших эти мифы и практиковавших эти обряды. Очень убедительно обрисован
облик умирающего и воскресающего бога растительности, смерть и
воскресение которого есть мифологизация посева и прорастания зерна. Аналогичны
Осирису мифологические образы сирийского Адониса, фригийского Аттиса и др.,
дошедшие до нас более фрагментарно.
Античная (точнее - греческая) мифология,
несмотря на её чрезвычайное богатство, даёт мало примеров связи с обрядовой
жизнью греков. Прямая и очевидная связь с обрядностью проявляется главным
образом в мифах о божествах и полубожествах - покровителях тайных культов:
Деметре и её дочери Коре (Персефоне) - покровительницах земледелия и
покровительницах знаменитых Элевсинских мистерий; Дионисе, возглавлявшем
посвящённые ему полутайные культы, а также всенародные праздники, великие и
малые дионисии; об Орфее, легендарном поэте, певце, основателе и
покровителе секты орфиков; о загадочных кабирах, чей тайный культ
существовал на Самофракии; о столь же загадочных куретах, тельхинах,
дактилях. Наконец, указание на связь мифа с обрядом можно видеть в рассказах
о подвигах героев - Геракла, Тесея и др., где попутно упоминается об
учреждении героем в память о его подвиге - Олимпийских, Истмийских, Немейских и
др. игр (вначале они были не спортивными соревнованиями, а, видимо, обрядовыми
действами).
Отчётливые следы взаимодействия обрядности и мифологии
обнаруживаются в Ветхом завете. По исследованиям ряда библеистов, особенно Ю.
Велльгаузена, многие повествовательные эпизоды в Библии истолковываются как
обоснование тех или иных древних обрядовых действий. Так, рассказ о принесении
Авраамом своего единственного сына Исаака в жертву богу (в
последний момент эта жертва была отменена, Исаак заменен «овном» -
бараном; Быт. 22, 1-18) едва ли можно рассматривать как реминисценцию
действительно существовавшего будто бы у евреев института человеческих
жертвоприношений, скорее, это мифологическое обоснование ритуала посвящения богу
«первородных» сыновей, - в свою очередь символической трансформации
еще более древнего обычая инициации мальчиков. Не менее ярко отразилась тесная
связь обряд - миф в обычае обрезания мальчиков. В книге Бытия введение этого
древнего обычая, происхождение которого было давно забыто, объясняется прямым
повелением бога Аврааму (Быт. 17, 10-11 и др.) и рассматривается как знак
заключения народом «завета» (договора) с Яхве; обычай стал своего рода
этноразличительным признаком.
Мифологическое обоснование получает в
библейском тексте также древний скотоводческий обычай обрядового вкушения весной
ягнёнка; его установление связывается с рассказом об освобождении евреев от
египетского рабства (Исх. 12, 3-28). Повествование о законодательстве Моисея, о
его встречах с самим богом на горе Синай (Исх. 3 и др.) есть не что иное, как
мифологическое истолкование и кодификация древних (и более поздних) обрядовых
предписаний и запретов, которым подчинялись еврейские племена частью ещё в
кочевой период, частью в палестинскую эпоху. Говорить здесь об обратной
зависимости едва ли есть основания.
Древняя обрядность, вероучение,
отголоски исторических событий в Новом завете переплелись самым причудливым
образом. Всё же и в евангелиях нетрудно обнаружить - даже и не впадая в
односторонность мифологической школы - ряд мест, которые естественнее всего
рассматривать, как мифологизацию тех или иных ритуалов. Так, рассказ о крещении
Иисуса Христа Иоанном Крестителем, хотя и содержит в себе, быть может, отголоски
конфликта и соперничества между двумя проповедниками (Иоанн - Иисус), но по
существу есть некое мифологическое обоснование практики водяного обрядового
очищения, существовавшей, видимо, с незапамятных времён у многих народов;
рассказ о тайной вечери - опоэтизированное и драматизированное описание широко
известного древнего обычая обрядового вкушения хлеба и вина; повествование о
распятии Иисуса Христа, может быть, имеющее и историческую основу, есть по
существу христианская интерпретация культа креста.
Бесспорно, можно
привести немало примеров и обратной зависимости: народных и церковных обрядов,
построенных на мотивах евангельских повествований. Такими
«инсценировками» полны календарные обряды и праздники народов Европы.
Здесь, наряду с обычаями и обрядами чисто местного, притом дохристианского
происхождения, есть немало и таких, которые изображают в лицах эпизоды
евангельской истории: таковы были прежде всего средневековые мистерии -
инсценировки рождения Иисуса, - драматизация пасхального цикла - «страстей
Христовых», начиная с обрядового употребления «пальм» или
заменяющих их ветвей ивы или иных деревьев, относящихся к ритуалу
«входа господня в Иерусалим», - и вплоть до торжественного
празднования «воскресения Христова», с зажиганием огней, облачения в
торжественные светлые ризы, взаимных поздравлений - «Христос
воскресе», колокольного звона и пр.
Но в большинстве случаев эти
религиозные инсценировки уже потеряли или теряют характер строгого обряда,
превращаясь в народное развлечение, а отчасти в официальную церковную
литургику.
Лит.: Мелетинский Е. М., Поэтика мифа, М., 1976; Неверман
Г., Сыны Дехевая, М., I960; Котляр Е. С., Миф и сказка Африки, М., 1975;
Познанский Н., Заговоры, П., 1917;
Францев Ю. П., У истоков религии и
свободомыслия, М.-Л., 1959; Фрезер Дж., Золотая ветвь, в. 1-4, М., 1928;
Fontenrose J., The ritual theory of myth, Berk. - Los Ang., 1966; Foucart
P., Les mystères d'Eleusis, P., 1914; М с Conn el U., Myths of the
Munkan, Meld., 1957.
С. А. Токарев.
|
| | |
|
 
|
